Как Борисовщина встречала и провожала Наполеона

Александр Балябин, историк, сотрудник зала беларусики и краеведения «Борисовской центральной районной библиотеки им. И.Х. Колодеева»

8 июля (эта и все последующие даты даны по новому стилю) 1812 года войска 1-го армейского корпуса маршала Л.-Н. Даву заняли губернский Минск. Жители Борисова замерли в тревожном ожидании. Утром 11 июля казак, на взмыленном коне доставил известие – разъездами обнаружены большие силы неприятельской кавалерии, идущей по тракту со стороны Минска. Командир Борисовской гарнизонной команды (два запасных батальона 1-го и 33-го Егерских полков минерная рота 2-го пионерного полка общей численностью в 1 тыс. человек), полковник А.И. Грессер имел четкие инструкции на этот счет. В соответствии с секретным предписанием командующего 2-й Западной армией генерала П.И. Багратиона, был подожжен мост через реку Березину, включая военные продовольственные склады, а также утоплены в реке Сха предварительно заклепанные орудия, ядра и порох. После чего отряд выступил по Бобруйской дороге на юго-восток в направлении Могилева.
Живописная картина потрясения социально-политических устоев в крае при приближении французов нарисована белорусским исследователем В.Г. Краснянским в книге «Г. Борисов и Борисовский уезд в Отечественную войну 1812 года» (Гродно, 1914). «Русские чиновники, захватив с собою казенные деньги, серебром, золотом и в бумагах, а равно и все бумаги, которые могли бы дать неприятелю сведения о средствах края и облегчить ему раскладку податей и производство разных поборов, бежали из Борисова в Бобруйск или в другие местности, не занятые французами, – констатировал автор. - Выехали из Борисова и многие из духовенства… Многие русские помещики Борисовского повета покинули свои имения и бежали внутрь России… Для Борисовских крестьян-белорусов, в течение веков отстаивавших свою народность и православие, занятие края французами являлось величайшим бедствием. Их испытанная страданиями  любовь к родине и вере православной никоим образом не могла примириться с французским, иноземным и иноверным владычеством. Еще более пугало их торжество поляков-помещиков и мечты их о восстановлении Польши; мечты эти сулили белорусам возвращение столь ненавистного для них недавнего прошлого под владычеством поляков; не прошло еще двадцати лет, как они избавились от польско-католического гнета, а теперь снова грозила им та же опасность. И вот, крестьяне целыми деревнями, иногда вместе с русскими помещиками, покинули свои дома и усадьбы, свое хозяйство, неубранные поля и не скошенные луга и бежали вглубь своих дремучих и болотистых лесов».
Если для православных нашествие и было «величайшим бедствием» (в проповедях православное духовенство нередко изображало Великую армию едва ли не армией антихриста, под которым подразумевался Наполеон) то, как отмечал Краснянский «польское население встретило французов с восторгом и предупредительностью, видя в них своих освободителей от русского владычества».
Здесь необходимо внести некоторую ясность. В то время к  «польскому населению» причислялись католики по вероисповеданию, носители польского языка, приверженцы польского уклада жизни и культуры, т.е. ксендзы, магнаты, крупная и средняя поместная шляхта, но никак не простые обыватель, ремесленник или пахарь, посещавшие костел, чтобы послушать воскресную мессу. С обретением государственного суверенитета белорусские исследователи исправили эту историческую несправедливость, отнеся к «польскому населению» и мещан и вольных жителей и крестьян, правда, с оговоркой, что в прямом смысле они были не поляками, а полонизированными белорусами.
Следует напомнить, что сельское население в большинстве своем придерживалось Унии – объединенной греко-католической церкви, созданной в 1596 году и ликвидированной в 1839-м. Наглядный пример. По данным на 1795 год, из 1098 всех церквей Минской губернии 866 приходов принадлежали униатам (к 1812 году их количество несколько уменьшилось). Известно, что в отличие от православного духовенства униатские священнослужители преподносили своим прихожанам Наполеона в благородном образе «освободителя подневольной нации» и «восстановителя» Речи Посполитой.  
Впрочем, каждая социальная группа населения края приход Наполеона отождествляла с конкретными свободами и преференциями. К примеру, беднейшие слои шляхты надеялись повысить свой сословный статус, мещане – вернуть некоторые из утраченных городских прав и вольностей, а для крестьян - католиков, православных или униатов - все чаяния сводились к обретению личной свободы и решению земельного вопроса. С другой стороны, часть поместной шляхты, невзирая на обостренное чувство патриотизма, не приветствовала приход Наполеона. За почти 20-летнее русское правление некоторые шляхтичи успели превратиться в типичных господ-хозяев, радетелей крепостничества. Наполеон виделся им не в качестве «освободителя», а скорее бунтаря-революционера, покушавшемся на святое  - право распоряжаться крепостными как заблагорассудится.
Странно, не так ли. О польско-католическом гнете белорусского народа историки написали тысячи страниц, а о крепостном праве – рабстве, узаконенном царскими властями, предпочитали иногда замалчивать.          
На подобные «упущения» дореволюционной и советской историографий обращали внимание крупные белорусские исследователи. Так, известный белорусский историк, археолог и краевед Н.Н. Улащик (1906-1986) в своем комментарии к предисловию 37-го тома «Актов Виленской комиссии» (1912), упрекал автора, который «не сказал в предисловии ни слова, ни о крепостном праве, ни о положении крестьян перед войной и в ходе ее». К слову, том, изданный к 100-летию Войны 1812 года, включает сотни документов и материалов о деятельности Борисовской подпрефектуры во время французского владычества.
Тот же Улащик в книге «Очерки по археологии и источниковедению истории Белоруссии. Феодальный период» (1973) писал: «Официальная схема расстановки сил в Белоруссии в 1812 г. к 1912 г. была давно выработана: поляки встречали армию Наполеона с восторгом, русские враждебно. Дворянство Белоруссии (польское), в частности крупное, будучи, безусловно, уверенным в победе Наполеона, надеялось, что он восстановит Речь Посполитую в границах 1772 г., и поэтому приветствовало французов, однако позиция крестьян (все крестьяне Белоруссии официально числились русскими) была иной. Крестьяне ждали, что с приходом французов будет отменено крепостное право». В одном из народных преданий, которое записал известный фольклорист и этнограф Логойщины И.А. Гладкий (псевдонимом А. Варлыга) говорится, что «француз шел воевать на Москву, чтобы освободить наш край и от москаля, и от пригона. В Москве же француз был побит не московским войском, а двумя генералами: Холодилом и Голодилом».
Несмотря на присущую тенденциозность и предвзятость, работа Краснянского остается непревзойденной по части познания Борисовщины периода 1812 года. В исследовании впервые была предпринята смелая попытка раздвинуть рамки картины, рассказывающей о политическом и социально-экономическом положении в крае во время французского нашествия, в том числе показать в разрезе классовый состав, как сторонников, так и противников Наполеона. Внимательное прочтение книги предоставляло пытливому читателю, мало-мальски знакомого с историей Беларуси обильную пищу для размышлений об отношении различных групп населения к войне. Оказалось, бежали-то далеко не все православные. В качестве примера Краснянский приводит факт возвращения священника Преображенской церкви Петра Бирюковича, который (вдумайтесь!) потребовал у французов вернуть «захваченных в его отсутствие церкви и ее имущества». Удивительно, но «все захваченное было освобождено от опечатывания и возвращено Бирюковичу»!
Выдающийся белорусский историк, экономист и этнограф М.В. Довнар-Запольский в своей «Истории Белоруссии» заметил: «всякий призыв к свободе Польши находил себе сочувственный отклик среди многочисленных белорусских элементов населения. Повторяем, что такими элементами были не только поляки, жившие в нашем крае, не только полонизированные белорусы, но и белорусы национально настроенные и даже не потерявшие связи с православной религией… Войска «великой армии», придя в Белоруссию, встретили в высших классах ее общества и в городах самый радушный прием».
Факт, остается фактом. Борисов встречал завоевателей с хлебом-солью! С уходом русских войск «в Борисове немедленно составилась временная комиссия для охраны города и для торжественной встречи французов. В составе ее вошли Борисовские помещики: Пий Тышкевич, [Осип] Воллович, [Иосиф] Слизень, [Иосиф] Стацевич и [Ян] Норвид». В то время, когда временная комиссия готовилась к встрече конно-егерских полков бригадного генерала Э.Т. Бордесуля, им навстречу вышел адвокат Станислав Витковский «который поставил себе за особенную честь первым сообщить французам известие об очищении Борисова русскими войсками».
В шесть часов вечера «собравшиеся в Борисове окрестные помещики-поляки и местные чиновники русской службы из поляков, с католическим духовенством во главе, встретили французов шумными изъявлениями своей радости». Рыночная площадь то и дело оглашалась криками Vive Napoleon! Vive l’empereur! Vive le liberateur! На следующий день, т.е. 12 июля состоялся торжественный прием, устроенный для французских солдат, «причем в полное их распоряжение были предоставлены питейная контора и винный погреб купца Шмуля Пророкова».
«Борисовские евреи отнеслись к владычеству французов спокойно и своего постоянного местожительства не покидали, - отмечает Краснянский, - надеясь, что и при новых хозяевах они сумеют хорошо устроиться и извлечь из военных обстоятельств для себя выгоды, а потому с готовностью предлагали свои услуги французам и учрежденному ими правительству». К сведению, по данным шестой ревизии (1811) более половины от общего числа населения Борисова составляли представители еврейского народа – 728 человек. Для сравнения, мещан христианского вероисповедания насчитывалось 554 человека.
Насчет «устройства» и «готовности» вопрос, безусловно, спорный. Известно, что евреи были преданы царской власти. А так называемые «выгоды»? Когда в одночасье менялось устоявшееся бытие, а человеческая жизнь резко обесценивалась, что оставалось делать главе семейства, как правило, многочисленного семейства. Здесь на передний план выходила адаптация к экстремальным условиям с повышенным чувством самосохранения и стремлением уберечь от невзгод военного времени родных и близких. Важным критерием выживания становилась поддержка соплеменников и неукоснительное выполнение решений кагала. Впрочем, и евреи, и православные, и католики, и униаты в период французской оккупации края продолжали жить повседневными заботами о хлебе насущном.       
Приняв присягу на верность Наполеону, французские войска убыли в восточном направлении. В Борисове был расквартирован крупный гарнизон, солдаты которого при необходимости привлекались для усмирения населения, вздумавшего саботировать, или открыто сопротивляться указаниям гражданской администрации Борисовской подпрефектуры. Реальная власть находилась в руках военного губернатора, бригадного генерала Ж. Барбанегра. Ставленник Наполеона был призван контролировать и добиваться неукоснительного выполнения многочисленных приказов, распоряжений, постановлений и требований вышестоящего военного командования.     
Виртуозно спекулируя на чувствах возрождения и свободы, Наполеону удалось без особого труда добиваться выполнения продовольственных, имущественных и иных требований для обеспечения своей армии. Так, например, французский интендант Тэри не мог «не нахвалиться готовностью Борисовской подпрефектуры идти навстречу его требованиям, обещая об их примерном отношении к нуждам армии довести до сведения Императора».    
Между тем, императорские «нужды» росли изо дня в день. Причиной была затянувшаяся кампания, вдобавок обостренная отсутствием четко налаженного снабжения и распределения провианта и фуража. Все чаще и чаще в подпрефектуру поступали жалобы на насилие и произвол, чинимые проходившими войсками, отрядами фуражиров, а также стихийными шайками дезертиров, мародеров и других разбойников в разноцветных мундирах наполеоновской армии, без всякого разбора грабивших население края.
Иные крестьяне, скрываясь в чаще леса, время от времени нападали на небольшие отряды мародеров и вновь уходили под прикрытие «зеленки». «Несмотря на голод и лишения, они не оставались здесь безучастными зрителями порабощения родной земли неприятелем, а принимали свои меры для борьбы с врагом… И горе было отсталым и неосмотрительно удалившимся в сторону от движения армии: они попадали в руки крестьян, и расправа с ними была коротка и беспощадна», - находим у Краснянского. Мотивация такой «партизанщины» была гораздо прозаичней: сохранить жизнь себе и семьи,  домашнюю живность и нехитрый скарб. Советский академик М. Покровский (1868-1932) как-то заметил, что весь патриотизм крестьян в войне заключался в том, чтобы защитить свой очаг от мародеров.
Маховик народного сопротивления раскручивался постепенно, отличался неоднородностью, зачастую приобретая формы классовой, антифеодальной борьбы, которую в СССР классифицировали проявлением «национально-освободительной борьбы с оккупантами» и их пособниками. Например, в книге «Белорусский народ в Отечественной войне 1812 года» (1962) ее автор Е. Корнейчик говорил едва ли не о всеобщей «борьбе белорусского народа против оккупантов». На подобные устоявшиеся штампы, встречаемые и поныне, обращал внимание Н.Н. Улащик. «Желания авторов показать патриотизм белорусских крестьян приводит к неожиданным результатам…, - писал историк в своей рецензии на учебное пособие  «История БССР» (1981). -  О том, что в 1812 г. в Белоруссии было развито партизанское движение, в «Истории» сказано, но об антифеодальном – ни слова. Почему-то это «не влезало» в схему авторов». Причина? В уже упоминавшихся «Очерках» Улащик отвечает на вопрос «почему»: «Не дождавшись освобождения от французов (которые к тому же беспощадно грабили население) белорусские крестьяне, бросив свои дома, массой уходили в леса, откуда начали партизанскую войну с оккупантами, а заодно стали громить и имения помещиков, объединяясь в некоторых случаях для этого с французскими дезертирами». Документы свидетельствуют, что уже в самом начале наполеоновского нашествия крестьяне «стали нападать на панские усадьбы, наводить на них французских мародеров». В некоторых случаях крестьян «освобождали» от крепостничества солдаты Великой армии. «Неприятель в здешних местах объявил всей черни вольность и независимость от помещиков», - констатируется в одном из донесений русскому В антифеодальное движение, граничившее с заурядным разбоем, включались и те из крестьян, которые воспользовавшись наступившим безвластием, вымещали злобу на хозяевах имений или управляющих. «Картина ужасов и разорения будет неполною, если мы не упомянем еще о выступлении крестьян против помещиков, - находим у Краснянского, - расправа их с помещиками была, пожалуй, еще ужаснее, чем разбойные нападения мародеров… Крестьяне деревень Староселье, Можаны, Клевка и Есьмоны, удалившись в леса, составили несколько отрядов и устраивали правильные нападения на хлебные магазины, амбары, овины и кладовые окрестных помещиков, а затем стали громить и жечь помещичьи дома и фольварки». Скорее это война гражданская, чем партизанская.
Разнообразные военные поставки для Великой армии, введение все новых и новых налогов, другие поборы настолько обременяли население, что даже осторожный в оценках войны краевед и исследователь Евстафий Тышкевич (младший сын Пия Тышкевича, принимавшего активное участие в деятельности Борисовской подпрефектуры) в книге «Описание Борисовского уезда» (Вильно, 1847) вынужден был заметить: «Трудное положение было у жителей повета, потому что из-за стратегического расположения он больше чем другие части края должен был подчиняться императору». Воззвания и лозунги типа «приложим все старания, чтобы обеспечить успех великому делу» или «наш Великий Наполеон и Отечество» находили все меньше и меньше откликов у обывателей, изнывавших от затянувшейся войны.          По правде сказать, и русскую 3-ю Западную армию, шедшую форсированным маршем через юго-западные белорусские земли к Березине, с распростертыми объятиями тоже не встречали. «Жители здешние смотрят уже на нас как на иностранцев и неприятелей, - отметил в своем дневнике шеф 13-го Егерского полка генерал-майор В.В. Вяземский. - В три месяца они уже забыли, что они подданные России». А между тем вдали от Московского тракта и больших дорог, в «медвежьих углах» Борисовщины находились селения, в которых патриархальный уклад жизни не нарушался ни русскими, ни французами, и где крестьянам было абсолютно одинаково какая власть – хуже не стало, и ладно.
Официальная историческая наука Беларуси сравнительно недавно признала факт мародерства россиян с боем взятых белорусских городов и местечек. В дневнике под названием «Дневное описание деяний и приключений, случившихся в г. Борисове и тамошнем лицее, начиная с 9 сентября 1809 г. по октябрь 1813 г.» преподаватель Борисовского уездного училища И.И. Сухецкий зафиксировал такой случай: «В то самое время, когда одна часть русского войска гналась за неприятелем, то другая, оставшаяся в городе, стала нападать на обывательские дома; во время сей тревоги, учителя много потерпели и понесли значительные убытки». В мародерстве обывателей «отличились» солдаты авангарда генерал-лейтенанта К.О. Ламберта, овладевшего Борисовом 21 (9) ноября 1812 года. Но борисовчане в долгу не остались. Спустя пару дней французский маршал Н.-Ш. Удино стремительной атакой выбил из города войска адмирала П.В. Чичагова. «Борисов был во власти неприятеля, - вспоминал в своих «Записках» адмирал Чичагов, - но мы удержали за собой мостовое укрепление. Спереди я ожидал Наполеона, с тыла опасался нападения Шварценберга. Жители до того были к нам враждебны, что бросались грабить мои экипажи, которые я поставил сзади в лесу, для защиты от выстрелов. Вследствие сего я вынужден был послать часть моего конвоя, чтобы разогнать грабителей».
Знаменитый гусар Денис Давыдов тоже пострадал от «тутэйшых», после проведенного ночлега с 2-го на 3-го декабря у Борисовского предмостного укрепления. Со свойственной прямотой партизан отразил происшествие в «Дневнике партизанских действий 1812 года». Читаем: «В сей ночи полковник князь Кудашев, проездом к Чичагову, пробыл у меня два часа, взял Мишо и отправился далее с прикрытием одного из моих урядников и двух казаков, из коих один только возвратился, прочие два были убиты поселянами. Это было лучшее доказательство истинного рубежа России с Польшей и намек в умножении осторожности». Оставим это признание гусара без комментариев.          
Официальные правительственные цифры тех времен свидетельствуют, что последствия от прохождения через Борисовщину русских войск на завершающем этапе кампании для населения были нередко более тяжкими, чем пятимесячное хозяйничанье французов. Известный современный белорусский историк В.Л. Носевич в книге «Традиционная белорусская деревня в европейской перспективе» (2004), говоря об убытках, понесенных Борисовским уездом в войну 1812 года, пишет: «Во владениях И. Неплюева французские войска реквизиций не совершали, зато российские взяли 3 456 четвертей хлеба 20 309 пудов сена и 7 пудов водки. Недосев составил 598 четвертей хлеба».
Последовавшие события, разыгравшиеся на Борисовщине в последней декаде ноября 1812 года, только накалили обстановку. По свидетельству Ивана Сухецкого «ограбив и превратив в пепел» часть Борисова, «изнуренное неприятельское войско после перехода чрез Березину так опустошило места, чрез кои проходило, что большая часть жителей, оставив дома свои, разбежалась с женами и детьми по лесам, где многие из них погибли от холода и голода». Однако и местное население безжалостно мстило вчерашним «освободителям». «Толпы безоружных, больных, голодом и холодом лишенных чувств людей гнали в разные стороны как скот, - писал Е. Тышкевич, - происхождение, достоинство, воспитание и что более – поразительный вид присутствующего несчастья и ужасного горя ни у одного человека не находили снисхождения». Еще более яркое свидетельство содержится в  издании «Город Борисов» (Вильно, 1910), на страницах которого находим: «…озлобленное население города жестоко мстило пленным, загоняя последних в хлева и моря их голодом, отчего пленные часто сами зажигали хлева и гибли в огне».
Впрочем, было и по-другому. Сердобольные мещане и крестьяне предоставляли приют солдатам, женщинам и детям, сопровождавших Великую армию, спасая «шаромыжников» (от франц. cher ami – дорогой друг) от неминуемой гибели. Правда, одни по-христиански из милосердия и сострадания делились последним с «наполеоновцами», а иные без зазрения совести превращали сирот, «блуждавших по общественным дорогам и полю сражения» в выгодный предмет купли-продажи. Девочек-подростков «продавали по 10 злотых польских, временами и дешевле, а меньших деток сбывали за бесценок». И это был для них не самый худший вариант. Е. Тышкевич отмечает, что многие иноземки «обращались в служанок, горничных, хозяек кофеен… Иные… переняли обычаи нашего края, выросли, и по выходили замуж за достойнейших людей из среднего класса».
Парадоксально, но война отчасти поспособствовала повышению образовательного уровня местного населения. Мелкопоместная шляхта, мещане и даже крепкие крестьяне охотно обзаводились «гувернерами» и «гувернантками», в буквально смысле ломившихся в их дома и готовых за кусок хлеба и место у теплого очага учить кого угодно и чему угодно. Для сравнения, до войны выписать учителя из Франции могли себе позволить очень состоятельные люди. Его годовое содержание обходилось до 1 тыс. рублей серебром (корова стоила 55 копеек). Помимо прочего, владельцы многих имений края заполучили практически бесплатных квалифицированных европейских мастеровых. Нашлись и те, кто, предпочел получить не «временное», а «вечное» российское подданство и отказался «выезжать из края, в который занесла их политическая буря, оставаясь в нем навсегда». Не исключено, что и сегодня в деревнях Борисовщины, расположенных вблизи дорог, по которым отступала армия Наполеона и в районе переправы, живут потомки тех европейцев, которые были спасены белорусскими крестьянами в далеком 1812 году.

Иллюстрации:
1.    Грессер. Jpg – Подпись: А.И. Грессер (1772-1822) полковник, начальник Борисовского гарнизона в начале военной кампании 1812 г. 25 декабря того же года был произведен в генерал-майоры и направлен на восстановление Борисовского предмостного укрепления. Портрет мастерской Д. Доу.